Гей портал Беларуси

Эдуард Тарлецкий: Мне подсказали, что надо уезжать...

 Автор материала: Віка Біран  

Почему первый белорусский гей-парад так и остался самым многочисленным, в чем беда зарегистрированных организаций и как можно воспитывать толерантность в обществе – на эти и другие темы корреспондентка Make Out побеседовала с Эдвардом Тарлецким, первым гей-активистом Беларуси.


MakeOut: Что можно считать началом ЛГБТ-движения в Беларуси? 

Эдвард Тарлецкий: Думаю, это 1993 год, когда была создана организация «Стоп-СПИД Беларусь». В 90-ые годы, да и сейчас, наверное, «модно» было создавать гей-организации под нейтральным названием. Они выпускали газету, ездили на международные конференции как гей-организация. Я в это время был в Америке, потому с ними был не знаком. 

— А что ты делал в Америке? 


— Три года жил и работал. Увидел в Штатах все эти гей-организации, каким они полезным делом занимались, вдохновился и предложил друзьям, когда вернулся, создать что-то похожее. Мы подумали, что раз это будет гей-организация, то и название у нас будет соответствующее, и устав. Летом 1998-го мы собрали 14 человек, провели учредительное собрание. С протоколами, все, как положено. И подали документы в Министерство юстиции. Организация называлась «Белорусская лига свободы сексуальных меньшинств «Лямбда». Нас даже чуть было не зарегистрировали. 

— А что помешало? 

— Наверное, государство опомнилось и поняло, что что-то тут не то. Эти граждане из Министерства юстиции звонили домой всем, кто указал данные в регистрационных протоколах, и спрашивали: «Правда, что ты участвовал в организации за права гомосексуалистов?» А если человека не было дома, они спрашивали у родителей: «А правда ли, что ваша дочь участвовала в съезде за права гомосексуалистов и лесбиянок?» Из-за этого несколько человек испугались и открестились вообще от участия. 
Любое гей-движение будет отражать общую картину происходящего в обществеМы со Светой Павловой, сопредседателем, ходили в Министерство юстиции, постоянно носили им какие-то справки, нам е*али мозги и уже показали даже свидетельство о регистрации, там только печати не хватало.

Потом все сроки затянули, и вдруг принимается закон, в котором изменились правила регистрации организации. До этого надо было всего десять человек, а в новом законе уже надо было десять человек из каждой области. Какая-то была игра странная: вот уже почти готовое свидетельство, только печати не хватает, а потом раз – поменяли правила. В итоге я понял, что регистрация абсолютно ничего не дает. Зарегистрируешься – на тебя начнут давить, будут знать, за что схватить. Мы отказались от этого. Потому что, получается, что с одной стороны ты говоришь, что государство тоталитарное, нехорошее, а с другой – несешь туда документы на регистрацию. 

— Сколько лет ты действовал? 

— Активно и неактивно – восемь лет. Мы проводили собрания, которые называли съездом, менялись люди постоянно…

— Приток людей был заметен? 

— Не приток, скорее циркуляция. Какие-то люди пропадали, потом появлялись новые. Было много ребят, которые появлялись, делали что-то полезное, а потом раз – съе*ывали в какую-нибудь западную страну, и уже оттуда писали просьбы, мол, пришлите письмо поддержки, мы убежище ищем. Я писал, да. Человек – он свободный ведь, где хочет, там и живет. Еще достаточно было жуликов и каких-то засланцев из спецслужб. Был у нас активист, сайт делал, так вот он бегал в отдел по раскрытию преступлений в кибер-пространстве и сдавал лог-файлы с нашего сайта. Это я точно знаю. А еще были такие люди, которые непонятно откуда появлялись, проявляли какую-то активность, свежие идеи якобы приносили и вдруг между прочим могли задать вопрос, когда мы выпивали: «А ты не знаешь, вот среди оппозиции есть наши?» И ничего не узнав толком, эти люди пропадали. 


— Что считаешь вашими главными достижениями? 

— У нас прошло несколько шумных фестивалей, уже потом стало понятно, что уличные акции невозможно проводить, становилось сложнее и сложнее. Разрешения не выдавали, да и понятно стало, что и спрашивать их не надо. 
Журнал приличный издавали. Журнал был самым плодотворным, наиболее близким и понятным мне родом деятельности

Сначала он назывался «Форум», а потом начал называться «Апогей». «Форум» даже был какое-то время зарегистрирован в Министерстве информации. 

— Поэтому его сейчас можно найти в Национальной библиотеке? 

— Не поэтому. Тираж был небольшой и нас мало совсем. Понятно, что нужно было заполнить как-то собой пространство. Мы его запаковывали в конверты и рассылали в библиотеки, в книжные палаты, в министерства, ведомства, общественные организации… Чтобы они читали, чтобы знали, что мы есть. Сами по себе гей-организации ничего не могут сделать. Сразу я этого не понимал, а потом постепенно до меня дошло. Они могут публично людям рассказывать, что есть такая проблема, а саму эту проблему они не могут решить. Можно проводить всякие семинары, лекции, но пока не будет этой проблемой заниматься государство – ничего не изменится. В России приняли этот закон против пропаганды, – ага, значит «геи плохие, их надо пиз*ить». И поднялась волна гомофобного насилия. С другой стороны Украина – пригласили открытого гея, руководителя гей-организации в Верховную Раду. Он с трибуны Рады выступал, рассказывал, какие существуют проблемы. Естественно, что и отношение населения будет меняться. 
Иногда важно выйти и открыто сказать: вот я есть такой. И этого уже порой достаточно

— В 2001 году состоялся первый белорусский гей-парад. Сколько он тогда народу собрал? В разных СМИ мелькают разные цифры… 

— От цирка до Администрации Президента мы прошли, такой был маленький маршрут…(вспоминая) Милиция, которая там была, говорила про 1500 человек.
 

— Прошло столько лет, почему этот парад до сих пор остается самым многочисленным?

— Не знаю. Мы делали это совместно с белорусскими неформальными левыми группами: антифашистами, анархистами, и называли love-парад, а не гей-парад. Мы не брали никаких разрешений у государства и ставили акцент на том, что это незарегистрированная организация, несанкционированная акция. Подчеркивали эту позицию на наклейках, листовках… Мы не предлагали никаких политических лозунгов, а сшили флаги, на которых были изображены цветы. Наверное, людям понравился другой подход. Было два гейских флага, один большой, а я вообще шел с розовым флагом. Интернет тогда не был так развит. Я боялся, что вообще никто не придет. 

— Из незакрытого гештальта что-то осталось? 

— У меня была идея сделать комьюнити-центр в Минске. У девочек, там, конечно, другие проблемы, а вот мальчики обычно встречаются в ночных клубах, бухают – и все на этом. Хотели сделать такой общественный центр, куда можно днем прийти, пообщаться, да, хоть кружок по пению организовать… Вот этого не получилось, потому что невозможно было. 

— Думаешь, до сих пор невозможно? 

— Нет, конечно. Опять же, до тех пор, пока государство не даст какой-то посыл. 

— Что было самым сложным во время работы? 

— После того, как я объявил, что я гей и являюсь руководителем организации, большинство людей, с которыми я дружил и работал, а работал я тогда на Радио Свобода, отвернулись от меня. Перестали со мной общаться, здороваться. Один бывший коллега, известный журналист, с хлоркой мыл чашки после меня. Вероятно, чтобы закрепить имидж изгоя, называли меня «агентом КГБ»… А потом я и работу не мог найти, никуда не хотели брать. Говорили: «Эдик, мы и так известные». И уже я сам себе создавал работу: благодаря этому журналу, стал больше выступать как артист. 


— Ты, получается, с нуля все начинал? Только СТОП-СПИД были до тебя? 


— Получается так. Но они тоже полезную работу делали. Газету издавали, в которой проводили мысль, что геи не являются основными носителями СПИДа. Тогда ведь какая была пропаганда: СПИД – это болезнь преимущественно гомосексуалов… 

— Существует ли, по-твоему, в Беларуси ЛГБТ-сообщество именно как сообщество? 

— Нет. В Беларуси вообще нет никакого сообщества, поэтому говорить об ЛГБТ-сообществе смешно. Есть отдельно государство, отдельно маленькие политические партии и отдельно люди. А если эти люди собираются что-то делать, то их мало и они не знают, как одной социальной группе найти связь с другой социальной группой. Меня вот всегда обвиняли в каком-то радикализме, этажности. Проводилась такая линия: 
Любое гей-движение будет отражать общую картину происходящего в обществе"Сидите вы все дома, е*итесь, вот мы вам проведем вечеринку где-то в закрытом месте, и не дай бог туда придет кто-то левый, варитесь вы своем соку…"

Две организации, которые нас всегда поддерживали и не стеснялись признавать этого, причем как в Беларуси, так и за границей, – это «Вясна» во главе с Алесем Беляцким и «Объединенный путь» Алиции Шибицкой. Многие правозащитники и представители всяких партий, когда выезжали за границу, говорили, что они поддерживают геев, а в Беларуси они стыдливо молчали. 

— Как по ощущениям, изменилось что-то за 15 лет? 

— Не знаю. Мне кажется, еще хуже стало. Начиная с 2001 где-то мы вошли в контакт с анархистами и белорусскими антифашистами, совместными усилиями проводили очень много акций. Уже тогда я начал созревать и сейчас полностью в этом уверен – в таких условиях, как в Беларуси, надо не бежать и просить какие-то там регистрации у государства, а создавать радикальные гей-группы. Если б я сейчас занялся гей-активизмом, я бы создавал группу, одним из видов деятельности которой было бы делать камин-ауты чиновникам. Рассказывать, что вот такой-то заместитель министра такого-то – гей. С доказательствами, естественно. И таким образом, через личную мотивацию, можно воспитывать толерантность у чиновников. 

— Это в теории? Возвращаться не собираешься?

— Нет, никогда в жизни. (смеется) Ну, во-первых, как меня там гнобили… Особенно в последние два года всякие государственные структуры. Я потом думал, что даже если начнутся какие-то демократические преобразования, так это сколько лет пройдет, чтобы изменить людей. 
Однажды был в отъезде, приезжаю, захожу в квартиру, ставлю чемодан и ровно через 15 минут стоит участковый на пороге. И говорит: «Мы тебя так давно искали, мы тебя так давно ждем». Я говорю: «Ладно, проходи. А откуда ты вообще узнал, что я приехал?» А он: «Мы соседку попросили, чтобы она когда услышит – позвонила»

А соседке, между прочим, 25 лет. Ну, и потом вся эта атмосфера жизни в Беларуси… Я не представляю, как ты там живешь.


— Как ты принял решение уехать? 

— Мне подсказали, что надо уезжать. На протяжении многих лет меня не могли меня ни за что схватить и ни за что наказать, но вот меня попутал черт в 2007 году открыть свой клуб«Буфет ЁЁ», заняться бизнесом. Тут я допустил ошибку. У меня был партнер по бизнесу, вдруг неожиданно он из бизнеса вышел, а суд Октябрьского района стал принимать такие решения, в результате которых мое имущество становилось ничьим, то есть государственным. Я подаю апелляцию в Городской суд, он отменяет решение Октябрьского суда, а Октябрьский суд снова признает имущество не моим, и так по кругу, и так меня это зае*ало, что я решил – надо уезжать. А параллельно граждане из КГБ предложили мне поучаствовать в очередном проекте Белорусского телевидения, где я должен был рассказать, кто из оппозиции является представителем нетрадиционной сексуальной ориентации. Хорошо помню такую фразу: пойдешь навстречу государству – и государство пойдет тебе навстречу. И все будет у тебя хорошо в Октябрьском суде. «А почему я?» «А потому что, Эдик, тебе поверят». 

В последние годы моей жизни в Беларуси прессинг со стороны государства был сильным. Постоянно звонили какие-то люди, на улице подходили, приглашали на какие-то беседы. От этих представителей государства я часто слышал: уезжай, уезжай. Я до сих пор не понимаю, какую такую опасность я представлял для системы. Кстати, больше всего усилий в борьбе с гомосексуальностью и нашей организацией прилагали чиновники, чьи дети были не просто, как говорится, представители нетрадиционной ориентации, а были и есть настоящими исчадиями Содома и Гоморры, порочнейшими из существ! Но я тут был ни причем. Я не делал их педиками.

— Почему весь активизм в этой сфере представлен в основном мужскими именами? 

— Всеобщая атмосфера в обществе патриархальная. Вот сколько женских имен в белорусской политике вообще? А если посмотреть на опыт других стран, то и женщины там порой играют определяющую роль. А Беларусь остается таким патриархальным, доисторических обществом, где до сих пор, наверное, осуждают матерей-одиночек. 
Любое гей-движение будет отражать общую картину происходящего в обществеЛюбое гей-движение будет отражать общую картину происходящего в общества. Вот не участвуют женщины в белорусской политике, дома сидят, то же самое с лесбиянками. Нет гражданского общества в Беларуси, так и нет никакого гей-сообщества

— А чем ты сейчас занимаешься? 

— Работаю как артист травести, или драг-квин, и также работаю для корпорации, которая занимается производством сценических костюмов. Сотрудничаю с одной украинской правозащитной организацией… 

— В Беларусь звали выступать? В любом качестве. 

— А я не хочу. У меня принципиальная позиция, не хочу я туда ехать. Ни жить, ни работать.

Фото: photo.bymedia.net, gayby.net, makeout и из архива героя.

Всего комментариев : 0

 

 ПОПУЛЯРНОЕ

Мэр Ивано-Франковска отказал геям в праве быть патриотами Украины

CityDog опубликовал статью о закрытой ЛГБТ-вечеринке, «засветив» ее участников. Нарушен закон о СМИ?

Гей-пара сыграла первую в истории Кипра публичную однополую свадьбу

В китайских сериалах запретили секс, ведьм и геев

Балтийский прайд 2016 пройдет в Вильнюсе с 16 по 22 июня

 ПОСЛЕДНЕЕ

Игротека Queerspace состоится 13 апреля

Презентация книги «Женский активизм в Беларуси»

Без «радужных флагов», но вместе со всеми

ВПА призывает к повсеместной декриминализации гомосексуальности

Балтийский прайд 2016 пройдет в Вильнюсе с 16 по 22 июня

 

ТЕГИ ❯

Интервью, Эдуард Тарлецкий, история, гей-парад, Беларусь

 

МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ ❯